8-804-333-71-05
(бесплатно по РФ)
Ваш город: Сиэтл
Зачётик.Ру - каталог студенческих работ.

У нас можно недорого заказать курсовую, контрольную, реферат или диплом

Главная / готовые работы / Дипломные работы / Литература и лингвистика

УТОПИЧЕСКАЯ ПРОЗА В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ - Дипломная работа

Содержание

ВВЕДЕНИЕ….3

ГЛАВА I. УТОПИЧЕСКАЯ ПРОЗА В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ….7

1.1 Традиции русской утопической прозы в литературе ХХ века….7

1.2 Современное состояние отечественной утопической прозы….16

Выводы по 1 главе ….28

ГЛАВА II. ПРОИЗВЕДЕНИЕ Л. ПЕТРУШЕВСКОЙ «НОМЕР ОДИН, ИЛИ В САДАХ ДРУГИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ» КАК ПРИМЕР УТОПИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ….….…30

2.1 Поэтика романа …30

2.2 Проблематика романа….….43

Выводы по 2главе ….55

ЗАКЛЮЧЕНИЕ….57

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ….….61



Введение (выдержка)

В литературной истории романы-утопии занимали важное место, потому что являлись формой осмысления и оценки наступающего будущего. Они вырастали зачастую из критического отношения к настоящему, поэтому утопией рисовались дальнейшее движение социума, предполагаемые пути развития, набрасывались разные варианты будущего. Подобная функция утопии сохраняется и в настоящее время, хотя активное развитие футурологии и возрастание популярности научной фантастики тоже стремятся предугадать будущее и активно создают свою утопическую вселенную.

Будучи формой общественных фантазий, утопические произведения опираются не на присущие науке методы познания окружающего мира, а на воображение. Отсюда вытекают многочисленные особенности утопий, включая намеренный уход от реального мира, стремление реконструировать его в соответствии с принципом «всё должно быть наоборот», свободные переходы от реального к идеальному.

Людмила Петрушевская создала свой первый роман-утопию, после которого критики не смогли остаться равнодушными, предсказывая произведению счастливый финал. Но были и другие, кто не стеснялся предъявлять многочисленные претензии к роману. Как бы то ни было, новое произведение Людмилы Петрушевской с момента его появления вызвало диаметрально противоположные мнения.

Писательница отказалась от чёткой жанровой модели как способа оценить и упорядочить действительность, это помогло слиться со своими героями и не столько писать, сколько «читать» сюжеты людских судеб. Петрушевская создает свою философию, согласно которой жизнь может состоять из свернутых до стенограммы романов. Реализация этой задачи возможна за счет свободного поля цикла, предоставляющего оптимальные условия для художественных экспериментов по совмещению различных жанров и их разновидностей.

Проза Людмилы Петрушевской обладает отличается радом свойств: произведения связаны между собой внутренними смысловыми связями; монтажная композиция, при которой возникает ассоциативная связь между текстами; концептуальность, которая зависит от того, как распложены произведения в цикле, характеризуется ярко выраженным отношением писательницы к окружающей действительности; общность некоторых системных компонентов цикла.

Русская утопия, безусловно, в какие-то моменты испытывала влияние европейской литературы, но на всех этапах развития русский утопизм отражал в художественных формах актуальные общественные проблемы и создавал идеальные конструкции, которые должны были способствовать исправлению несовершенной действительности.

Актуальность проблемы заключается в том, что утопические произведения показывают настроение общества в реальном мире. После закрепления в российской словесности, писатели- фантасты часто брали на себя главную роль проводников, которые указывают стране единственный правильный и единственный путь к идеальной счастливой жизни. А поскольку эти проводники относятся к различным социальным группам, то естественно, что и их советы резко отличались. Зачастую ими отражаются взгляды собственного окружения. Направленность произведений изменялась одномоментно с общественными и политическими запросами соответствующей эпохи.

В последние десятилетия утопия занимает одно из первых мест в современной литературе и заметно возросло к ней внимание. Можно выделить незаменимые труды Бавина С., Баталова Э., Богдановой О., Бердяева Н., Лихачева Д., Чаликовой В, Чернышева Т.

Если до ХХ века утопию боялись выдвинуть на первое место, то сегодня она является главным компонентом современной литературы. Наряду с этим Чернышёва Т. подчёркивает: «Утопия как художественное произведение практически не изучена» [41, 119]. Широким распространением характеризуется терминологически неточное сочетание «жанр утопии», хотя однозначно, что утопия – явление наджанровое: утопическое сознание проявляется в произведениях различного жанра, будь то роман, повесть, рассказ или иное произведение.

Цель работы – осмысление характера современной отечественной утопии, исследование художественного мира Людмилы Петрушевской как целостной художественной системы на примере произведения «Номер один, или В садах других возможностей».

Поставленная цель исследования определяет его задачи:

1) выяснить особенности утопии,

2) выделить основные традиции утопий,

3) выявить поэтику и проблематику в произведении Людмилы Петрушевской «Номер один, или В садах других возможностей».

Объектом изучения избрана утопическая проза Петрушевской, так как она отличается многогранностью жанров, стилей, к тому же проза вобрала в себя и драматургический опыт автора. В работе рассматривается произведение Петрушевской, которое является утопическим романом.

Предметом исследования является изучение проблематики и поэтики произведения Петрушевской «Номер один, или Всадах других возможностей» как воплощение утопии в художественной литературе.

Исследование опиралось на следующие общенаучные методы: метод анализа, индукции, семантический и стилистический методы.

Теоретическую значимость основывают работы Шестакова В., Баталова Э., Чернышёвой Т. Изучение народного утопизма стало актуально только в 1960-е годы в трудах Клибанова А. «О народных социальных утопиях» и К. Чистова «Об утопических народных легендах». Фундаментальные исследования по истории утопии принадлежат российским исследователям Богдановой О.В. и Чаликовой В.А. Важно, что общее и главное для всех трудов утверждение заключается в том, что в литературе XX века отсутствует позитивная утопия.

Практическая значимость данной работы заключается в возможности использования полученных результатов в практике школьного и вузовского преподавания.

Структура работы формируется исходя из поставленных целей и задач: введение, две главы (теоретическая и практическая), заключение, список литературы, 49 наименований.



Основная часть (выдержка)

ГЛАВА I. УТОПИЧЕСКАЯ ПРОЗА В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

1.1 Традиции русской утопической прозы в литературе ХХ века

Отечественная проза-утопия на современном этапе развития литературы является воплощением «других возможностей» писателей. Утопия на протяжении всей своей жизни рассматривается как специфическая форма прогноза будущего. Поэтому большинство традиции утопий живут веками. Рассматривая утопические произведения ХХ века, можно заметить, что традиции переплетаются с новаторством. Для утопий традиционно характерно:

 мир должен быть сказочной реальностью;

 разумная и нравственная жизнь, управляемая справедливым государством;

 вера в освобождение от греха всего человечества, в единении Бога и человека;

 идеализирование общества с помощью управления и образования.

В начале 20 века в стране повышается уровень интереса к научной фантастике и общественному прогнозированию. Это происходит из-за поисков лучшей жизни, ведь общественно-политическая обстановка создала благоприятную для этого почву. Благоприятную в переносном смысле, т.к. в реальности все было трагично и жестоко. но именно это все и определило направленность поисков литературы того времени в русло утопической прозы.

Литература обогатилась целым рядом художественных утопий: С.Ф.Шарапов «Через полвека», В.Я.Брюсов «Республика Южного Креста», А.А.Богданов «Красная звезда» и «Инженер Мэнни». В первом романе А.А. Богданова рисуется коммунистический уклад на Марсе. Таким поворотом темы характеризуется подход представителей революционной интеллигенции начала прошлого столетия, которая заражена крайними радикальными взглядами и устремлена к максимально быстрой реконструкции мироздания в масштабе космоса.

В романе А. Богданова «Красная звезда» показана смена утопических традиций. Идеи, образы произведения несут отблеск утопически-религиозной мысли рубежа веков в ее материалистической ипостаси, серьезную идейную нагрузку в тексте выполняют символы. Подобный символизм рождает некий мистицизм, который в дальнейшем будет активно подхвачен и развит другими писателями. Нельзя не отметить, что здесь во многом повлиял и мистицизм русского символизма в поэзии, который по своей сути и идейности крайне близок утопической прозе начала прошлого века.

Как утверждает Э. Батталов в своей статье, «учению нравственного просвещения человека А. Богданов противопоставляет идею социального равенства, воплощаемую мистическими средствами.»[4, 317]. Этот утопический взгляд представляет собой идеальное соответствие западноевропейским критериям метажанровости – он «всеохватен», рационален, строго регламентирован. Описание марсианской жизни видится детальным и символичным. Построение текста отличается своеобразным диалогом трех планет: во-первых, это Марс – древняя планета космической энергии, изображаемая на масонских одеждах, во-вторых, это Земля и, в-третьих, Венера. Две последние характеризуются приданием четкого эзотерического контекста: «яркие вечерние» или «утренние звезды».

Роман А.Богданова «Красная звезда» стал показателем нравственных аспектов будущего. Революционный порыв – это путь овладения будущим. Автор своим словом пытается построить новую модель революционного мира. В произведении утопии, художественному тексту и реальности отводится место в одной и той же плоскости.

После революции 1917 произошел новый толчок в развитии фантастики и утопии в литературе, это способствовало появлению «Инония» С.А. Есенина, «Путешествия моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» А.В. Чаянова, «Грядущего мира» Я.М. Окунева, «Дороги на океан» Л.М. Леонова.

С этого момента открылась каждому крестьянину-художнику таинство мировой гармонии, которая раньше была доступная в утопии лишь избранным. Произведениями А. Богданова и А. Чаянова создаются образцы положительной утопии, которые в дальнейшем наследуются отечественной литературой до конца прошлого века. Диалог города и деревни, важный элемент в формировании утопических направлений прозы второй половины XX века, параллельно интеллектуальной утопии Чаянова, разрабатывается «новокрестъянскими» поэтами. Творчество их отражает народный утопизм, отразившийся позднее в глобальной утопии «деревенщиков».

В качестве одного из основных источников утопии рассматривается гностическая религия. Мистико-утопические темы, образы пронизывают литературу 20-х - начала 30-х годов, создаются утопические модели завода, армии, клуба, спортивной арены – цирка, дома-коммуны, открытых во «внешний» мир. В литературе утверждается креативно гностическая, с культом мазохистского страдания, утопия о пролетариате. Р.А. Гальцева выделяет отличительные черты утопической традиции и это становится установкой границ между утопией и реальностью, « атрибуты художника-диктатора переходят к политическому вождю»[8, 215].

К периоду 30-х годов традиция утопической прозы значительно меняется. Диктатура и контроль государства становятся сакральными и видятся условиями достижения «светлого будущего». Утопия сливается с идеологией, создает миф волшебной и чудесной жизни.

Происходит возвращение литературы к темам любви, семьи, уюта, детской идиллии. Можно говорить об эмоционально-стилевой, эстетической близости произведений с их аурой коллективного счастья к просветительской традиции. Лишения становятся знаками «посвященности», пропуском в «свернувшийся рай».

В дальнейшем, уже к концу 40-х годов, утопией утрачиваются важные родовые черты: мировая масштабность, всеохватность, универсальность. Великая Отечественная война начинает оспаривать интернациональность революции 1917 года. Традиции актуализируют принцип замкнутости, избранности страны советов, которые проявляются в ситуациях жесткого противостояния СССР и всего остального мира. К 50-м годам социально-реалистическая утопией теряются признаки креативности. Каноном создается фаза автопародии, повторяемости известных личностей, разоблачение культа личности и последующая за ним «оттепель».

Послереволюционную культуру рождает поражение прежних стремлений к мгновенному переустройству людей и мира. Е. Шацкий отмечает, что «идеями, образами Братства посвященных, мистического «зова», «знания», «искры» занимается особые места в христианской символике, участвуют в ее переосмыслении». [16, 454]. «Зов» выступает знаком утопически- прекрасного мироздания. В рамках этого мифа излагаются события этой миссии, что начинает составлять определенный этап, рождающий откровение Утопии и прекращение всеобщего движения. Ответ на «зов» – пробуждение новой жизни к истине.

Идея насилия смыкается с идеей прогресса. Зло, как неверие в возможность реализации утопии, следовало побороть, прежде всего, в себе самом. Осуждению подвергалось нечто, не преодоленное в душе человека.

Судьба «утопического человека» и судьба мироздания совпадают, так как последняя творится первым. На вершине создающий сливается со своим творением, автор становится персонажем собственного мира. Происходит отождествление человека и Бога, человека и мира, реальности и утопии, спасающего и спасаемого, что приближает фантастическую утопию к эстетической, отличает его от пути ортодоксального христианства, где отождествление с Божеством грех, следствие человеческой гордыни.

Функционально герой-миссионер соцреализма совпадает с традиционным переводчиком классической утопии, ценности которой он растолковывает уже не путешественнику, но потенциальным обитателям советского «рая», воспитывая у них идеологически верную жизненную позицию. Нравственный нигилизм, характеризующий отношение власти к народу, имеет те же основания. Крайняя суровость, сдержанность оказываются здесь только альтернативой вольнодумства и аморальности первых лет революции.

В 50-х годах художники получают возможность уйти от монолога, восстановить в правах «чужое слово». Автор теряет полномочия пророка. Утопия разрушается изнутри. Одновременно с открытиями «оттепели», оформлением в литературе утопии «молодежной прозы» с новым типом героя-прагматика, который двигается по направлению к антиутопии, нарастает ностальгия по ускользающей ясности, «всеохватности», прозрачности прежних «утопических ценностей». В произведениях прослеживается динамика изменения традиционных утопических моделей. Производственная модель обогащается мотивами учебы, интеллектуализма. Образ рабочего маркируется чертами гонимого интеллигента. От героя требуются не только преданность труду-борьбе, но и душевная теплота, верность семье.

В 1960 - 1970-е годы начинается переосмысление утопической модели армии, образа Вождя. В творчестве В. Астафьева, В. Быкова показана «обочина» войны. Тема героизма, титанической силы советского героя-бойца уходит на второй план, важнейшее значение приобретает история личностного становления человека, когда фронт, окопы - самое первое и самое страшное испытание человеческой души. Открытия «оттепели», пошатнувшие фундамент утопии, явились попыткой ввести элементы действительности в придуманную жизнь. Привычная картина мира искажается, чтобы избежать «отчуждения» реальности, писатели пытаются придать ей знакомые утопические черты. Несмотря на всё это человек не выдерживает давление «хаоса», нарушается система ориентации, пребывание в мире становится невыносимым.

Отталкиваясь от мистической традиции начала XX века, писатель строит свою утопию не на идее обожествления материи, а на ее отрицании. Старое естество мира заменяет великое «ничто». Чаликова В.А. выделяет в своей статье: «Новая Россия с пострадавшей душой, ущербная, искалеченная, оказывается вне прошлого, вне настоящего - круглой сиротой, как и большинство героев ХХ века.»[14, 180]. Пустота в художественном мире обретает сакральный статус, сливается с идеалом.

В центре литературы выдвигается проблема утопического пространства, идея «нового человека», который и призван открыть реальный путь, но к мистической империи.

Гностический процесс преодоления собственно человеческого в человеке, освобождения его души.

Процесс превращения реального объекта в сакральный требует огромного напряжения, усилий. Эффект удвоения оборачивается игрой, фарсом, историю превращают в театральное действо. В этом абсолютно пустом пространстве возможно всё, и одновременно ничего, ибо само государство всего лишь миф, «театр абсурда», где чередой идут однообразные пьесы.

Мистические принципы литературы советского периода восходят к традиции утопической прозы, к модернистскому творчеству.

В утопии прослеживается общая логика развития: от черно-белого к цветному, от одного города ко всей стране, от простой модели человека к сложной. В связи с этимможновыделитьтрадиционныечерты:

1. Изображаемое ими общество застывает в неподвижности; никто из утопистов не изображал изобретенный им мир во временном протяжении.

2. Каждая утопия предполагает полное типичное единомыслие, они характеризуются упрощенным взглядом на субъект социуму, но не индивидуализацией характеров, схематизмом их изображения.

3. В утопии отсутствуют какие-либо внутренние конфликты. Сюжетом предполагается лишь описание мира, его закономерностей, взаимоотношений между людьми, основанные на разумных принципах и потому не располагающие к конфликтам.

4. Все происходящие в обществе процессы идут по образцу, установленному заранее .

5. Это идеальное общество полностью отгорожено от внешнего мира. Пространству в утопическом произведении свойственна замкнутость, изолированность.

6. Утопии свойственно изображение своего мира с ориентирами на определенные идеалы, оторванные от реальной дейсвительности.

7. В утопии отсутствует сатира, потому что в ней утверждается идеал и противопоставляется реально существующему миру.

В самой утопии выделяют тип «деревенской прозы». Ее представителями являются С. Есенин, И. Бунин, В. Распутин. Центром циклических моделей утопий становится экологическая норма, убеждение в спасительном возвращении к традиции аграрной культуры. С этой точки зрения жизнь не хаос: она подчинена строгому порядку, уставу.

Христианскую ветвь традиционализма заложили И. Шмелев, Б. Зайцев и А. Солженицын. Она определяет веру в пророческую суть Октябрьской революции.

В оппозиции к писателям-«государственникам» оказываются В. Астафьев, В. Распутин, которые видят в свершившемся грехе против веры неминуемо оборачивающийсяя всеобщий распад, безнравственность, бездуховность, «конец света». Писатели пытаются сохранить живые, пока еще видимые черты идеала перед неотвратимостью неизбежного, но эти черты уже уходят в небытие. Именно это чувство обреченности кроет причину особой трагичности мироощущения писателей. Очевидным поражением лишь подчеркивается нравственная высота поступков, что соответствует древнерусской традиции духовности. Современность заражена гностическими идеями страха перед реальностью, ненавистью к живой жизни. Духовный опыт поколений не передается механическим путем, приумножить его, сохранить как живое, необходимое богатство - труднейшая задача.

Традиционалисты утверждают, что материя понимается как изначально присущая духу, пронизанная светлыми энергиями, что отвергает трактовка природы как неживого объекта. «Деревенщики»-«неоевразийцы» настаивают на том же требовании самоограничения, аскетизма и ими предлагаются свои варианты утопий. «Неоевразийцами» считается оязательным сохранение целостности российской государственности – империи, нерушимости её границ, изменив эти ценности народным опытом. Образу Священной Русской Земли отводится центральное место. Идеалом «неоевразийцы» видят утопическое государство – единый организм, в котором все сращены друг с другом и матушкой землей на основе «религии» общественного равенства. Утопическая модель гармоничного счастливого общества – это коллективнео хозяйство. В этих условиях происходит функциональное сближение литературы с церковью, идет сравнение с кафедрой, автора уподобляют пророку, которым моделируется переход в мир традиций.

Избранным героем патриархальной утопии становится носитель «веры», сохранивший черты аскетического бытия, мужество. Откровения истин даются языком тайн: сказок, легенд, мифов. Оригинальностью картины мира, которая воссоздается творчеством писателей-деревенщиков, выступает факт, что происходит сочетание апокалипсической картины настоящего с утопической действительностью живого прошлого» Принцип контраста, любимый писателями-деревенщиками, подчеркивает предельную высоту, величие минувшего и сиюминутность, суетность настоящего.

Бездне, пустоте противопоставляют живой и осмысленный крестьянский космос, где всякая вещь, узор особенно искусны, святы, символизируют идею утопической границы.

У традиционалистов в подтексте - утопия-«реконструкция», питающаяся идеями народного утопизма отрицанием любой возможности сосуществования.

Монологизм «деревенщиков» - проявление утопичности сознания, но утопическая традиция не обязательно доминирует в их творчестве, составляя своеобразный «диалогический» подтекст, без которого, однако, это направление понять невозможно.

Шестаков В.П. выделяет, что «утопия ХХ века ориентирована на идеальный образ вселенной и человека, на строгий ритуал социального поведения, на систему жестов и поз, гарантирующих узнаваемость мира в каждой отдельной точке и в каждый момент существования»[17, 718]. Основой утопии выступает язык, определяющий утопические реалии, позволяющий отделить «своих» от «чужих».

Современными тенденциями культурного развития не оставляются надежды на возрождение страны как крестьянского государства. Не стало «светлого будущего», к которому как государственники, так и традиционалисты шли прямо противоположными путями. Россия лишилась покровительства утопии и оказалась выброшенной на берег реально существующей исторической действительности. Центральным образом картины мира на рубеже прошлого и нынешнего веков становится «массовый человек», представитель культурной периферии; постмодернистская проза «забыла», преобразовала «я - человека», превратив индивидуальную судьбу в некий набор отрывочных, разрозненных ассоциаций, часто ничем не связанных друг с другом. Под обломками утопий рассыпалась личность, раздавленная обстоятельствами хаоса, и теперь уже «осколочному», «разбитому» человеку неизбежно приходится выполнять мифологическую функцию.

Крушение целостной картины мироздания привело к пустоте как идеалу. Литература 80-90-х годов вносит немного нового в утопический дискурс: Ф. Искандера, В. Тендрякова, А. Кабакова, В. Маканина, Л. Петрушевской, В. Пелевина. Повествования-катастрофы, построенные на обыгрывании известных утопических моделей, несут на себе груз «вторичности», самоочевидности. Отсутствие четких представлений об идеологическом противнике, веры в идеал и желания его отстаивать придает текстам игровой характер, который плохо соотносится с критериями утопии. Мир, ранее четко делимый на «свой» и «чужой», стал разным, цветным, пестрым, иным.

Утопия в этом контексте становится формой национальной идентичности, преодоление которой равнозначно преодолению собственной судьбы, обретению нового лица.

Утопия на современном этапе меняется как формально, так и содержательно, но в человеческом сознании присутствует неизменно. При анализе становления русских утопических традиций отмечается наличие преемственности развития архетипов утопической литературы, а также тем и моделей. Утопией в современной отечественной литературе наследуются классические образцы околожанра, сосредоточенность на «своём», национальном, настороженность по отношению к «чужой», западной культуре.

Всеми формами утопии теперь или обслуживается утопическое государство, или идет противостояние ему и, значит, сохраняется явная или скрытая зависимость от этого государства. Устойчивостью основных направлений русского утопизма достигается наслоение утопий друг на друга проявление их в общественном сознании в зависимости от времени и культурно-социальной ситуации.



Заключение (выдержка)

Обзор литературоведческих трудов и анализ прозаических произведений Людмилы Петрушевской позволили прийти нам к определенным выводам.

На рубеже 19 и 20 веков наступил новый период в человеческой истории, многие ожидали от грядущего столетия чего-то чудесного и удивительного. Этими настроениями был спровоцирован футурологический бум. Но для России 20 век начался довольно трагично, ведь сначала страна потерпела поражение в русско-японской войне, а последующая революция пошатнула многие общественно-политические устои, нравственные принципы и психологические установки народа.

Все это вызвало необходимость создать иной мир, пусть слишком идеальный и иллюзорный, но помогающий уйти от кровавой действительности. Все это обусловило появление утопических жанров в литературе, где писатели создавали идеализированный мир и тем самым спасались сами от суровой действительности и помогали спастись широкой публике.

Постепенно созданная утопия превратилась в антиутопию, через которую писатели критиковали устои тоталитарного мира, пытались предупредить о результатах подобного гнета. И если вначале писателей сковывал некий страх, пугала цензура, то к концу прошлого века уже без боязни многие литераторы разоблачали фальшивое устройство нашего общества.

В эту самую пору появляются такие яркие писатели как Т. Толстая, Л. Улицкая, В. Токарева, В. Пелевин, В. Маканин, Л. Петрушевская. Они показали Россию со всевозможных социальных сторон. Каждый из этих писателей выделился и запомнился своеобразными художественными изысканиями, логикой повествования и удивил своим неповторимым творчеством.

Сюжеты пьес Петрушевской взяты из повседневной и привычной для нас жизни: семейный уклад и житейские уроки, непростые отношения между поколениями отцов и детей, неустроенность личной жизни, квартирные вопросы, первая любовь и поиски счастья.

Петрушевская умело сочетала различные, даже противоречащие друг другу проблемы, образы, ситуации. Контраст, сочетание несочетаемого, эксперименты как в содержании, так и в языке произведений выступают отличительными чертами прозы Людмилы Петрушевской.

Вместе с тем в конце 1990-х в творчестве Петрушевской появляются особенности, которые позволяют критикам причислить её произведения к «литературе конца времен». Петрушевская сгущает зло метафизического плана, которое бывает вызвано зачастую ошибками природы, биологическими или психологическими загадками. Архетип ада, его самого последнего и безысходного и безнадежного круга, появляется и укрепляется в произведениях Петрушевской. Ужасным видится не только содержание, но и позиция писательницы, которая холодно и спокойно описывает жизненные факты героев, при этом она находится вне их круга. Петрушевская активно обращается к поэтике постмодернизма и натурализма, что приводит к определенным творческим удачам и открытиям.

Выделяется своеобразным построением и сгущением добра и зла произведение «Номер Один, или В садах других возможностей». Петрушевской написан роман об уничтожении малых народов крайнего севера России, о кризисе отечественной нравственности, о всеобщей деградации общества, о возвращении к первобытному строю. В нашей же реальности, которая нами считается естественной, Людмила Петрушевская создала роман, книгу-миф, мир, напоминающий вечную борьбу между добром и злом, жизнью и смертью.

Интересно, что ни одна тема в романе Петрушевской не становится сюжетообразующей. Все темы равномерно переплетены между собой: писательница не отдает предпочтения какой-то определенной. Вероятно, то происходит из-за важности всех поднятых проблем, среди которых нельзя какую-то посчитать центральной, ведь все они заслуживают равного внимания.

В конце романа читатель оказывается перед входом в новый лабиринт. У героя уже нет возможности возвращения к своей супруге Анюте, он снова должен отправиться в далекие земли, «где уходят в подземный мир, по ступеням вниз, по бесконечному сходу в десять кесов, в вечные льды», потому что у него в кармане всё еще лежит третий глаз трёхпалого, а значит, игра не закончена и конца его путешествия может и не быть. В конце романа фразы превращаются в полную бессмыслицу, ерунду, абракадабру, они скачут с коверканием, завихрениями, обращаются в строительный материал для нового лабиринта.

Весьма проницательно Петрушевская подмечает при этом, под регрессом не подразумевается ремифологизация, возврат к достаточно жесткой структуре истинного архаического уклада. «Номер Один…» предусматривает в современном веке наличие «второй системы метаболизма», где рационально постигаемым связям поведение уже не подчиняется.

Номер Один прекрасно понимает разницу между архаической общностью народа энтти и одичавшими людьми городских подворотен. Первые видятся наивными, устаревшими, во всем среди них веет даже не стариной, а древностью и даже рухлядью.

Примечательно, что поиски национальной идеи в нашей стране превращены уже в самостоятельную национальную идею. Катастрофичностью и стремительностью послемодернизации российского общества, распадом всех устойчивых общественныхсвязей и культурных стереотипов теряются некие всеобъемлющие и всепроникающие мотивы эпохи. Примечательно и вполне закономерно, что писатель, являющийся частью всего этого, потерявший себя вместе со всеми остальными, приводит эти темы в центр, делает подобные переживания преобладающими, выводит на авансцену своего романа.

Утопия – это карта-путеводитель в мир, где человеку необходимо увидеть себя со стороны, суметь отказаться от пороков и приобрести надежду на светлое будущее, которая закладывается в настоящем.

Авторы современной литературы осмыслили пугающий и жуткий опыт истории страны, проанализировали все происходящее и произошедшее, чем лишили себя категории добра и зла закрепленности за определенной идеологией. Они делают жизнь и благо человека критерием реального гуманизма, у которого усложняется модель и включает в себя как сознание, так и подсознание как наиболее интересный слой психического мира человека.

Писателями проблемы уже не отвергаются и не прячутся, «зло не камуфлируется различными изощренными способами. Это говорит о своеобразном выздоровлении литературы, которое подает надежду и на выздоровление общества в целом.



Литература


1. Асафьев Б.В. Сказание о невидимом граде Китеже //Русская живопись. Мысли и думы. – Л.- М.: Искусство, 1966. – С. 84 – 98.

2. Артемьева Т. В. От Славного прошлого к светлому будущему: Философия истории и утопии в России Эпохи Просвещения. – СПб.: Алетея, 2005. – 496 с.

3. Ахматова А.А. Путем всея земли // Собр. Соч в 2-х томах. Том 1. – М.: Изд-во «Правда», С. 232-235.

4. Баталов Э. Я. В мире утопии: Пять диалогов об утопии, утопическом сознании и утопических экспериментах. – М.: Политиздат, 1989. – 319 с.

5. Белый А. Символизм как миропонимание. – М.: Республика, 1994. – 528 с.

6. Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской философской культуре. – М.: Наука, 1990. – С. 43-272.

7. Богомолов Н. А. Русская литература начала ХХ века и оккультизм. – М.: Новое литературное обозрение, 2000. – 560 с.

8. Бугров В. И. В поисках завтрашнего дня. О фантастике всерьез и с улыбкой. – Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1981. – 224 с.

9. Волошин М. А. Сборник сочинений. – М.: Политиздат, 1976. – 165 с.

10. Гальцева Р. А. Очерки русской утопической мысли ХХ века. – Л.: Наука, 1991. – 208с.

11. Гончаров С. А. Мифологическая образность литературной утопии // Литература и фольклор. Вопросы поэтики. Межвузовский сб. науч. трудов – Волгоград: ВГПИ им. А. С. Серфимовича 1990. – С. 39-48.

12. Горький А. М. О русском крестьянстве. – Берлин: Издательство И. П. Ладыжникова, 1922. – 374 с.

13. Егоров Б. Ф. Жанры русских утопий XVIII - начала XX веков // Известия АН. Серия лит. и яз. – 2004. – Т. 63, № 1. – С. 28-32.

14. Егоров Б. Ф. Российские утопии: Исторический путеводитель. – С.-Петербург: Искусство-СПБ, 2007. – 416 с.

15. Егоров Б. Ф. Русские утопии XIX века // Звезда – 1996. – №12. – С. 175-190.

16. Егорова О. Г. Цикл как жанровое явление в прозе орнаменталистов // Вопросы литературы. – 2004. – № 3. – С. 113-130.

17. Иванюшина И. Ю. Утопическое сознание в русской поэзии первой трети ХХ века. – Саратов: Изд-во. Сарат. ун-та, 1996. – 13 с.

18. Исаев И. А. Политико-правовая утопия в России (конец ХIX - начало ХХ века). – М.: Наука, 1991. – 272 с.

19. Кагарлицкий, Ю. И. Реализм и фантастика // Вопросы литературы. – 1971. – № 1. – С. 101-118.

20. Кагарлицкий Ю. И. Что такое фантастика? – М.: Художественная литература, 1974. – 349 с.

21. Казаркин А. Дистопия – метажанр современности // Проблемы литературных жанров. Томск, 1992. С. 101-102.

22. Калмыков С. В поисках «зеленой палочки» // Вечное солнце: Русская социальная утопия и научная фантастика второй половины XIX – начала XX века. – М.: Мол. Гвардия, 1979. – С. 5-38.

23. Кантор В. «Принципы христианского реализма», или против утопического своеволия // Вопросы литературы. – 1998. – № 6. – С. 129-154.

24. Каракан Т. А. Роман Е.Замятина «Мы»: Проблема жанра // Современные проблемы метода, жанра и поэтики русской литературы. – Петрозаводск: ПетрГУ, 1991. – С. 153-157.

25. Каракан Т. А. О жанровой природе утопии и антиутопии // Проблемы исторической поэтики. Вып. 2. – Петрозаводск: ПГУ. – 1992. – С. 157-160.

26. Кизеветтер А. А. Русская утопия XVIII столетия // Кизеветтер А. А. Исторические очерки / А.А. Кизеветтер. – М. : Скоропечатня А.А.Левенсон, 1912. – 502 с.

27. Кирвель Ч.С. Утопическое сознание: Сущность, социально-политические функции. – Мн.: Университетское, 1989. – 200 с.

28. Клеберг Л. Язык символов революций во Франции и в России // Лотмановский сборник / Сост. Е. В. Пермяков. – Т. 2. – М.: РГГУ : ИЦ - Гарант, 1997. – С. 140 - 152.

29. Клюев Н.А. Народная социальная утопия. – М.: Наука, 1971. – 335с.

30. Ковтун Е. Н. Поэтика необычайного: Художественные миры фантастики, волшебной сказки, утопии, притчи и мифа (На материале европейской литературы первой половины ХХ века). – М.: Изд-во МГУ, 1999. – 306 с.

31. Ковтун Н. В. Русская литературная утопия второй половины ХХ века. – Томск: Изд-во Томского ун-та, 2005. – 536 с.

32. Ковтун Н. В. Становление русской утопической парадигмы. Опыт жанрового анализа // Санкт-Петербургский центр истории идей. Heads of the Centrer: Prof. Tatiana Artemieva, Dr. Michael Mikeshin, Head of the Scottish part: Prof. Peter Jones (Edinburgh), Mail address: P.O. Box 264, Petersburg 194358 Russia. Режим доступа: http://ideashistory.org.ru?/almanacs/alm14/31kovtun.htm

33. Коган Л. А. Философия утопии // Вопросы философии. – 1990. – № 11. – С.75-85.

34. Кожинов В. В. Роман – эпос Нового времени // Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Роды и жанры литературы. – М.: Наука, 1964. – С. 97-172.

35. Комарович В. Л. Китежская легенда: опыт изучения местных легенд. – М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. – 184 с.

36. Кошовец Е. Б. Истоки формирования утопического сознания в России: легенды о «далеких землях»// Философский век. Альманах. Вып. 13. Российская утопия эпохи Просвещения и традиции мирового утопизма / Ответственные редакторы Т.В.Артемьева, М.И. Микешин. – СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 2000. – С. 202-216.

37. Кошовец Е. Б. Европейские письма // Взгляд сквозь столетия (Русская фантастика XVIII и первой половины XIX вв.) / сост. В.Гуминский. Художник Г.Метченко. – М.: Молодая гвардия, 1977. – С. 100-122.

38. Кошовец Е. Б. Земля Безглавцев // Взгляд сквозь столетия (Русская фантастика XVIII и первой половины XIX вв.) / Сост. В.Гуминский. Художник Г.Метченко. – М.: Молодая гвардия, 1977. – С. 123-127.

39. Ладыженский А. М. Общественно-политические идеалы древнего мира, средних веков и нового времени. – Харьков, 1919. – 113с.

40. Лазаренко О. В. Русская литературная антиутопия 1900-х-первой половины 1930-х годов (Проблемы жанра). – Воронеж: Воронежский госуниверситет, 1997. – 20 с.

41. Ланин Б. А. Антиутопия // Литература: прил. к газ. «Первое сент.». – 1996. – № 7. – С.13.

42. Ласки М. Утопия и революция // Утопия и утопическое мышление: антология зарубежной литературы / сост., общ. ред. и предисл. В.Чаликовой – М.: Прогресс, 1991. С. 170-209.

43. Латынина Ю. Л. В ожидании Золотого века: от сказки к утопии // Октябрь. – 1989. – № 6. – С. 177-187.

44. Латынина Ю. Л. Литературные истоки утопического жанра: автореф. дис. … канд. филол. наук / Ю. Л. Латынина. – М., 1992. – 24 с.

45. Лейдерман Н. Л. Движение времени и законы жанра. Жанровые закономерности и развитие советской прозы в 60-70-е годы. – Свердловск: Сред.-Уральское книжное издательство, 1982. – 256 с.

46. Лихачев Д. С. Избранные работы. – Л.: Художественная литература, 1987.

Т. 1: Развитие русской литературы X-XVII веков: Эпохи и стили. – 1987. – С.24-260.

47. Ломоносов М. В. Слово похвальное блаженныя памяти государю императору Петру Великому, говоренное апреля 26 дня 1755 года // Ломоносов М. В. Избранная проза / М. В. Ломоносов. – М.: Сов. Россия, 1980. – С. 186-303.

48. Ломтев С. В. Книга рассказов «Земная ось». Художественное решение проблемы современного героя и мира // Проза русских символистов. Пособие для учителей. – М.: Интерпракс, 1994. – С.28- 64.

49. Лотман, Ю. М. Семиосфера. – СПб.: Искусство – СПБ, 2000. – 704 с.

50. Лотман Ю. М. Семиотика пространства // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. – Таллинн: Александра, 1992. – Т. 1. – 1992. – С. 386-479.

51. Лотман Ю. М. Структура художественного текста // Лотман Ю. М. Об искусстве / Ю. М. Лотман. – СПб.: Искусство-СПБ , 1998. – С. 14-288.

52. Любимова А. Ф. Утопия и антиутопия: опыт жанровых дефиниций // Традиции и взаимодействие в зарубежных литературах: межвузовский сборник науч. трудов. – Пермь : ПГУ, 1994. – С. 92-98.

53. Ляпина Л. Е. Циклизация в русской литературе XIX века. – СПб.: СПбГУ, 1999. – 279 с.

54. Максимов Д. Е. Русские поэты начала века: Очерки. – Л.: Сов. писатель. Ленинградское отделение, 1986. – 408 с.

55. Малухин В. Реквием по утопии // Знамя. – 1987. - №10. – С.219-221.

56. Мангейм К. Диагноз нашего времени. – М.: Юрист, 1994. – 700 с.

57. Мараваль Х. А. Утопия и реформизм. Утопическая мысль и динамизм европейской истории // Утопия и утопическое мышление: Антология зарубежной литературы / сост., общ. ред. и предисл. В.Чаликовой. – М.: Прогрес», 1991. – С. 210-232.

58. Медведева Н. Г. Миф и утопия (художественное пространство и время) // Проблема типологии литературного процесса. – Пермь: ПГУ, 1989. – С. 65-77.

59. Медведева Н. Г. Литературная утопия: проблема метода // Проблема автора в художественной литературе / межвуз. сб. науч. трудов. – Ижевск: Удмурт. гос. ун-т, 1990. – С. 9-17.

60. Мясников Л. Н. Общий язык в утопии // Человек. – 1999. – № 4. – С. 158-166.

61. Недзвецкий В. А. Благо и благодетель // Литература. Прил. к газ. «Первое сент.». – 1995. – № 34. – С. 2-3.

62. Неелов Е. М. О «преодолении» утопии и верности тексту (читая журналы) // Современные проблемы метода, жанра и поэтики русской литературы. – Петрозаводск, 1991. – С. 158-165.

63. Нефедьев Г. В. Русский символизм и розенкрейцерство // Новое литературное обозрение. – 2001. – № 51. – С.157-195.

64. Николаев Д. П. Сатира и реалистический гротеск. – М.: Художественная литература, 1977. – 358 с.

65. Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М.: Пресса, 1991. – 639с.

66. Новикова Т. Необыкновенные приключения науки в утопии и антиутопии: (Г. Уэллс, О. Хаксли, А. Платонов) // Вопросы литературы. – 1998. – № 4. – С. 179-204.

67. Новикова Т. Пространственно-временные координаты в утопии и антиутопии // Вестник Московского Университета. – Сер. № 9. Филология. – 1997. – № 1. – С.67-77.

68. Осипов А. И. Библиография фантастики. – М.: МПИ, 1990. – 222 с.

69. Осипов А. И. Утопическая мысль. – М.: МПИ, 1990. – 327 с.

70. Павлова О. А. Метаморфозы литературной утопии. – Волгоград: Волгоградское научное издательство, 2004. – 472 с.

71. Павлова О. А. Русская литературная утопия 1900-1920-х годов в контексте отечественной культуры утопии. – Волгоград: Волгоградское научное издательство, 2005. – 696 с.

72. Петруччани А. Структура утопии // Утопия и утопическое мышление: антология зарубежн. лит. / сост., общ. ред., предисл. В.Чаликовой. – М.: Прогресс, 1991. – С. 98-112.

73. Поздяева С. М. Социальная утопия: тип сознания. – Уфа: БашГУ, 1997. – 130 с.

74. Пономарева Г. М. Утопия и утопическое сознание в контексте русской культуры XIX – начала XX вв. – М.: Моск. пед. гос. ун-т, 1996. – 41 с.

75. Прокопович Ф. Слово на похвалу блаженныя памяти Петра // Панегирическая литература петровского времени. – М.: Наука, 1979. – С. 283-301.

76. Ревич В. А. Перекресток утопий: Судьбы фантастики на фоне судеб страны. – М.: Ин-т востоковедения РАН, 1998. – 198 с.

77. Русская литературная утопия / сост., общ. ред. и комментарии В.П.Шестакова. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1986. – 320с.

78. Русская литературная утопия / сост., общ. ред. и комментарии В.П.Шестакова. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1986. – 236с.

79. Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города // Салтыков-Щедрин М.Е. Избранные произведения. – М.: Детская литература, 1976. – 480 с.

80. Свентоховский А. История утопии. – М.: Типография В.М.Саблина, 1910. – 427 с.

81. Святловский В. В. Русский утопический роман. – Пг.: Гос. изд-во, 1922. – 53 с.

82. Святловский В.В. Каталог утопий . – М.; Пг.: Печат. двор, 1923. – 100 с.

83. Сизов, С. С. Утопия и общественное сознание: Философско-социологический анализ. – Л.: ЛГУ, 1988. – 119с.

84. Сказание о роскошном житии и веселии // Древнерусская литература. – М.: Олимп, 1998. – С.372-376.

85. Смольников С.Н. Мифологема-топоним «Китеж» в поэтической системе Н.А.Клюева // Клюевский сборник / Вологод. пед. ун-т / Отв. ред. Л. Г. Яцкевич. – Вологда: Легия, 1999. – Вып. 1. — С. 88-108.

86. Солодкий Б. С. Русская утопия XVIII века и нравственный идеал человека // Философские науки. – 1975. – № 5. – С. 92-102.

87. Социокультурные утопии ХХ века. – М., ИНИОН, 1979-1988.

88. Тотомианц В. Ф. Утопии (Социальный рай на земле). – М.: Библиотека Революция и культура, 1917. – 118 с.;

89. Фролова И. В. Утопия: сущность и развитие (опыт социально-философской концептуализации. – Уфа, 2005. – 48 с.

90. Фролова И. В. Философия и утопия. – Уфа: БашГУ, 2008. – 172 с.

91. Харитонова О. Н. «Золотой век – мечта самая невероятная из всех, какие были…». О русской социальной утопии // Литература в школе. – 1998. – № 3. – С. 108-115; № 4. – С. 89-94.

92. Чаликова В. А. Утопия и культура. Эссе разных лет. Т.1. – М.: ИНИОН, 1992 – 229 с.

93. Черепанова Р. С. Утопия и антиутопия: типология взаимоотношения // Вестник Челяб. Ун-та – Челябинск, 1999. – Сер. 1. – № 1. – С. 96-108.

94. Чернышева Т. А. Природа фантастики. – Иркутск: Изд-во Ирк. ун-та, 1984. – 330с.

95. Чернышева Т. А. О художественной форме утопии // Поэтика русской советской прозы. – Иркутск: ИрГУ, 1975. – С. 22-40.

96. Чернышева Т. А. Русская утопия // Сибирь – Иркутск. – 1990. – № 6. – С. 118-127.

97. Черткова Е. Л. Утопия как тип сознания // Общественные науки и современность. – 1993. – № 3. – С. 71-81.

98. Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды. – М.: Наука, 1967. – 341с.

99. Чистов К. В. Утопии и современность // Русские утопии: Сборник / Сост. В.Е.Багно; альманах Канун; под общей ред. Д.С.Лихачева; Вып. 1. – СПб.: Terra fantastika, 1995. – С. 22-54.

100. Чумакова Т. В. Утопия В Древней Руси // Философский век. Альманах. Вып. 13. Российская утопия эпохи Просвещения и традиции мирового утопизма / Ответственные редакторы Т.В.Артемьева, М.И. Микешин. – СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 2000. – С. 187-201.

101. Шацкий Е. Утопия и традиция. – М.: Прогресс, 1990. – 455 с.

102. Шестаков В. П. Эволюция русской литературной утопии // Вечер в 2217 году. – М.: Прогресс, 1990. – С. 5-21.

103. Шешунова С. В. Град Китеж в русской литературе: парадоксы и тенденции. – Режим доступа: http://transformations.russian-literature.com/node/5

104. Эллис (Кобылинский Л. Л.). Русские символисты. – Томск: Водолей, 1998. – 288 с.

105. Эрн В. Идея катастрофического прогресса // Русская мысль. – 1990. – № 10. – С. 142-159.

106. Юрьева Л. М. Русская антиутопия в контексте мировой литературы. – М. : ИМЛИ им. А. М. Горького РАН, 2005. – 320 с.



Информация о работе

Тип: Дипломная работа
Страниц: 50
2100 p.
Не подошла эта работа?

Закажите написание уникальной работы.
Средний балл наших работ: 4,9
Мы помогли 310786 студентам.
Оформление заявки БЕСПЛАТНО и
ни к чему не обязывает.
X
X